Государство Энтони де Ясаи

Предыдущая12345678Следующая

Энтони де Ясаи (Anthony de Jasay) прав: явная неспособность конституционных положений эффективно ограничить государство теми рамками, которые сторонники классического либерализма считают правильными, должна побудить их к переосмыслению вопроса о конституционных «сдержках». Несомненно справедливо и другое наблюдение Ясаи: расширение сферы деятельности государства отвечает интересам власти и ее сторонников, и в условиях такой заинтересованности конституционные ограничения чаще всего оказываются неадекватными. Центральное место в его анализе занимает проблема «стимулонесовместимости» конституционных ограничений и методов их реализации: соблюдение установленных пределов государства прямо противоречит интересам власти и ее сторонников. По мнению Ясаи, это означает, что теория «рационального выбора» не может служить полноценной основой для ограничения государства. А поскольку мы считаем, что политическими игроками и гражданами движут прежде всего собственные интересы, этот вывод представляется мне абсолютно верным.

Но все ли здесь исчерпывается интересами? И можно ли даже утверждать, что они являются единственным элементом процесса, на котором стоит сосредоточить внимание? В заключительной части своей статьи Ясаи говорит «о табу как факторах, способных ограничить государство способами, которые отличаются от традиционной концепции рационального выбора». Гипотеза о наличии «ограничителей» политической деятельности, не связанных с интересами, является, на мой взгляд, куда более важной и глубокой, чем осознает сам автор: она указывает на основополагающий и весьма тревожный фактор, из-за которого современное демократическое государство не считает себя связанным классической либеральной концепцией оптимальных пределов его деятельности.

«Системы норм, — пишет де Ясаи, — можно по существу разделить на две категории: общепринятые правила поведения и нормы, введенные государством и для государства». На мой взгляд, это противопоставление и уводит автора в сторону от сути, поскольку в результате он игнорирует значение чисто нравственных норм. Существует масса данных, указывающих на то, что разделение норм на общепринятые и политические носит упрощенный характер: специалисты по когнитивной психологии продемонстрировали, что даже дети умеют отличать общепринятые/благоразумные правила от чисто нравственных. Лоуренс Фиддик (Laurence Fiddick) и другие ученые обнаружили данные о том, что решения, которые имеют отношение к социальным нормам, связанным с «общественным договором», — например, можно ли дергать других детей за волосы — обрабатываются не теми участками мозга, что «отвечают» за правила благоразумного поведения, предписывающие нам избегать опасных ситуаций. Дети осознают, что общепринятые нормы имеют относительный характер и зависят от времени и места и в некоторых обстоятельствах ими можно пренебречь, тогда как нравственные нормы категоричны (Fiddick 2006; Nichols 2005: 171ff). Можно говорить о том, что корни моральных норм связаны со значением «твердой взаимности» — проявляющейся в «нормах сотрудничества», соблюдение которых не зависит от повторяемости взаимодействия — в жизни общества (Gintis et al. 2005), однако генетическая и культурная эволюция уже достигла того этапа, когда соблюдение таких правил и норм можно считать элементом нашего нравственного чувства.



Но самое важное здесь то, что в отличие от простых общепринятых правил, моральные нормы не могут быть отменены властью. Даже дети понимают, что лицо, обладающее властью, например, учитель, может легитимно установить правило, отменяющее общепринятую норму, но они не согласятся с тем, чтобы он своей властью пересматривал или отменял моральные нормы (Joyce 2007: 136).

Это принципиально важное положение. Допустим, мы согласны с предположением Ясаи о том, что «концепция упорядоченной анархии — это та отправная точка, с которой неизменно следует начинать анализ природы и роли государства». Однако, принимая всерьез тезис о том, что организованная анархия является фоном для поведения людей, необходимо четко понимать природу самого этого явления. Большой массив данных, полученных в последнее время специалистами в области эволюционной биологии, когнитивной психологии и социологии, указывает на то, что упорядоченную анархию в жизни людей структурирует не просто «набор общепринятых норм, запрещающих посягательство на жизнь, здоровье и имущество людей, причинение беспокойства и грубость», но моральные нормы (или правила). Хотя этот вывод вызывает споры, на мой взгляд, существует также немало данных о том, что эти моральные нормы включают и некоторые стандарты справедливого распределения. Нормы, позволявшие группам людей выживать и благоденствовать на протяжении почти всей истории нашей эволюции, представляли собой не просто правила координации действий, но и нормы, регулирующие честное распределение благ. Как показывает Кристина Биччиери (Bicchieri 2006: гл. 3), нормы справедливости имеют в жизни общества основополагающее значение, и к настоящему времени мы приобрели глубокое «пристрастие к справедливости».

С учетом вышесказанного, если мы вслед за Ясаи будем рассматривать правила упорядоченной анархии в качестве основы для оценки правил, устанавливаемых государством, то получается, что граждане готовы согласиться с тем, что власть может легитимно менять общепринятые правила, но будут противостоять аналогичным попыткам государства пересмотреть нравственные нормы. Теперь становится ясна вся глубина проблемы, с которой сталкиваются сторонники классического либерализма в попытках обуздать амбиции государства. Если основополагающие нормы, по их мнению, представляют собой лишь общепринятые правила, то граждане не будут возражать против их пересмотра властью. Легитимность демократически избранной власти и принимаемых ею законов, таким образом, выше авторитета общепринятых правил, на которых делают акцент сторонники классического либерализма. И не нужно долго рассуждать о том, что интересы государства обуздать невозможно: главная причина здесь — слабость общепринятых правил. Конечно, если бы базовые нормативные принципы классического либерализма воспринимались в обществе как моральные нормы, сопротивление устанавливаемым государством правилам, призванным их отменить или пересмотреть, было бы куда большим. Проблема заключается в том, что ближе к истине, судя по всему, как раз нечто противоположное: восприятие многими гражданами моральных норм, относящихся к справедливости, подкрепляет установленные государством правила, которые пересматривают общепринятые нормы в отношении собственности. «Государство всеобщего благосостояния» правит бал не потому, что власть и ее союзники обводят нас вокруг пальца, стремясь прибрать к рукам как можно больше полномочий, а потому, что в глазах большинства граждан именно такая модель соответствует эгалитарным нормам справедливости, сформировавшимся в ходе истории человечества (Fong, Bowles, Gintis 2005).

Сторонники классического либерализма, убеждающие себя, что «Новый курс» представлял собой простую узурпацию власти Рузвельтом и его союзниками, глубоко заблуждаются: очень многие считали (и считают), что эта политика была продиктована нашим пониманием справедливости.

Когда государства пытаются установить правила, явно противоречащие нравственным убеждениям большинства граждан, эти поползновения обуздываются весьма эффективно. Даже в Луизиане воровство со стороны государства как правило не встречает терпимого отношения (конечно, кто-то из либертарианцев может заявить, что и налоги представляют собой воровство со стороны государства, но это лишь показывает, насколько их моральные принципы далеки от нормы). Недавние попытки федерального правительства США установить новые правила, узаконивающие пытки, натолкнулись на такой же нравственный барьер. В общем, речь идет не о том, что государство может делать все, что заблагорассудится, а о том, что моральные принципы большинства зачастую способствуют его расширению теми способами, которые сторонники классического либерализма считают неверными и опасными.

Если судить по заключительному разделу его статьи, на это, я подозреваю, де Ясаи мог бы ответить, что в основе такого «бытового морального кодекса» лежат «неосознанные мотивы, связанные с суевериями». Подобное определение, добавляет автор, нисколько не «принижает» данного явления, «но отражает осознание того факта, что религия и светская мораль могут оказаться недостаточно сильным средством против утилитарного просвещения — логики, движимой интересами». Однако утверждение о том, что движущей силой логики являются только интересы, представляется ошибочным: оно ставится под сомнение последними исследованиями в области когнитивной психологии и экспериментальной экономики. Чувство справедливости является неотъемлемой частью нашей утилитарной функции, как и стремление к богатству и иным благам (Bolton 1991); достаточных оснований, позволяющих ставить знак равенства между рациональным выбором, или теорией рационального выбора, и действиями или решениями, продиктованными личной заинтересованностью, не существует, а вот причин, чтобы утверждать обратное, как раз немало (Gaus 2007: 24–26, 50–56). Более того, без нравственного чувства любые схемы сотрудничества, продиктованные интересами участников, вряд ли могли бы отличаться стабильностью; более того, можно даже прийти к заключению, что социальные группы, где люди жертвуют собственными интересами ради других, способны обеспечивать более высокий уровень сотрудничества, чем те, чьи члены даже в долгосрочной перспективе стремятся лишь к максимальному удовлетворению собственных интересов (Sober, Wilson 1998).

Однако из сказанного не следует делать вывод — каким бы соблазнительным это ни показалось некоторым — о том, что действия этатистов и их сторонников воплощают собой нравственный подход, а приверженцы классического либерализма выступают против него. На самом деле суть проблемы состоит в том, как применять наши эволюционировавшие нравственные нормы — или чувства — к той сложной среде, где они не возникли. Руководствоваться принципом сотрудничества в рамках анархии в данном случае, боюсь, было бы неправильно, поскольку все, что мы знаем о существовании людей в условиях анархии, позволяет предположить, что в этой ситуации в конце концов скорее всего возобладает некая форма эгалитаризма.

Вопрос, который возникает перед нами, звучит так: что составляет основу сотрудничества в условиях масштабных социальных и экономических систем, не носящих межличностного характера, что характерны для современного государства. Мы не можем попросту отмести наше нравственное чувство в качестве некоего атавизма, как, например, нельзя отмести наше пристрастие к сладкому потому, что оно возникло, чтобы помочь нам сосредоточиться на употреблении высококалорийной пищи — в свое время это пристрастие было нам необходимо, но сегодня многие жители передовых в экономическом отношении стран считают его опасным для здоровья. Однако нам необходимо задействовать наши интеллектуальные способности, чтобы определить, где и как нам следует проявлять свои нравственные чувства (точно так же, как интеллект должен присутствовать при принятии решения, когда нам можно, а когда нельзя есть сладости). Как неоднократно подчеркивал Хайек, перед сторонниками классического либерализма стоит трудная задача: продемонстрировать, каким образом условия Большого общества приводят к изменению нравственного ландшафта. Некоторые сферы, где наши нравственные концепции, казалось бы, должны применяться по определению — например, в отношении масштабной экономической системы, в рамках которой у каждого должны быть стимулы к поиску собственной «ниши», словно это племя, где охотничья добыча делится по справедливости — на деле для этого не подходят, и применение данных концепций приведет к нарушению других норм, связанных со свободой и справедливым отношением к личности. Дискуссия по тому вопросу, таким образом, носит сложный характер, затрагивая как эмпирические, так и нравственные проблемы. Немногие из сторонников классического либерализма готовы участвовать в столь непростой дискуссии (заметное исключение в этом смысле представляет позиция моего коллеги Дэвида Шмидтца [David Schmidtz]), предпочитая игнорировать наши сложные и плюралистические нравственные чувства и строя свою аргументацию только на основе личных интересов, или узкой «теории естественных прав» в сфере морали, которую разделяют немногие. Неудивительно, что приверженцы классического либерализма проигрывают спор об оправданных пределах деятельности государства. Государство расширяется во многом из-за того, что большинство граждан считает: этого требует необходимость обеспечить принцип справедливости и защитить основополагающие интересы всех членов общества. Пока сторонники классического либерализма, обеспокоенные необузданным ростом государства, не будут готовы обратить внимание на такой фактор, как нравственное чувство, в своей неспособности убедить подавляющее большинство сограждан, что этот рост не соответствует принципам морали, им останется винить только себя.


6893724813081237.html
6893765087408427.html
    PR.RU™